Евгений Саржин: Двойная идентичность белорусов

Часто в своих материалах я так или иначе критиковал белорусских националистов. Критиковал по делу, но сегодня стоит поговорить об их якобы противниках, но на деле, во многом – зеркальной реплике – националистах русских. Казалось бы, что между ними общего? Общее, на самом деле, есть – это сектантская зашоренность и потребность мыслить примитивными шаблонами, то, что в последнее время модно называть «квадратно-гнездовым мышлением».
«Сознательные белорусы» и «сьвядомыя русские»
Хотя я давно зарекся спорить с национал-фанатиками любого направления, недавний случай подтолкнул меня к написанию этого материала. Я столкнулся онлайн с «сознательным русским националистом», которому обронил, что по факту большинство белорусов имеют двойную идентичность – ощущают свою принадлежность к цивилизационному проекту, который, наверное, можно назвать русским (советским, постсоветским, евразийским – дело не в названии). При этом чувствуют себя гражданами особого государства и, что еще важнее, представителями особой этнической единицы, то есть собственно белорусами. К моему удивлению, «сознательный русский» отреагировал на это бурным возмущением. Он заявил, что такая «двойная идентичность» — синоним неискренности белорусов, желания «сидеть на двух стульях», хитрости и двуличности. После чего забанил меня, не желая общаться далее и хотя бы выслушать мой ответ. Я вот задумался, что будь на его месте «сьвядомы беларус», реакция, вероятно, была бы очень схожей.
Одной из причин краха советского цивилизационного проекта, помимо социально-экономических просчетов, была невнятная национальная политика, вообще политика построения идентичности. Отражая идеи коренизации 1920-х, людям прописывали «пятую графу» и считали, что на том решено. Записано – белорус, значит белорус и все. Русский, и все. Коми-пермяк, и все. При этом люди жили в одном государстве, находились в общем культурно-цивилизационном поле. Но попыток разобраться, как взаимодействовали эти идентичности, как этническое совмещалось с гражданским или культурным, не было.

Между тем, даже по данным советской социологии, то же понятие «народ» было многозначным. Первое – «народ» как синоним слова «этнос», группа, обладающая четкими национальными признаками (язык, культура, менталитет). Второе – всё население данной страны, какой бы этнической принадлежности оно ни было. Второе, характерное для марксистской схемы – люди, не принадлежащие к эксплуататорской верхушке, «простой народ».
Западная социология пошла дальше. Исследуя проблему столкновения идентичностей, европейские и американские социологи дошли до концепции про «нации, как воображаемые сообщества». Впрочем, концепция Бенедикта Андерсена является лишь одной из многих попыток понять феномен, которым человек привязывает себя к определенной группе, разделяя её коллективную идентичность. Но группы эти существуют не в безвоздушном пространстве – каждая активно взаимодействует с другими, часто создавая сложные политические и культурные проекты. И идентичность людей подвергается трансформациям.
Идентичность-матрешка
Изложить сложную теорию в рамках короткой заметки, конечно, невозможно. Стоит лишь сказать о базовых особенностях самовосприятия человека, его групповой идентичности. Она, как правило, связана с понятиями гражданской и этнической принадлежности. В первом случае человек идентифицирует себя с государством, где живет, во втором случае – с этносом, к которому принадлежит. Бывает, конечно, и то и другое совпадает полностью. Скажем, француз из Нанта просто-напросто будет идентифицировать себя как «француз», не выделяя других уровней. Сложнее окажется ситуация, если это француз, скажем, из Бретани. Эта область обладает ярко выраженной этнической самобытностью, которую остаточно сохранила и до настоящего времени. Многие бретонцы гордятся своими кельтскими корнями, традицией самостоятельной государственности и ощущают, так или иначе, свою «особость». Что получается в итоге? Человек осознает себя а) гражданином Франции, то есть французом, б) бретонцем – представителем особой этнической группы со своей индивидуальностью. То же происходит, если брать Францию, с корсиканцами, французскими басками или фламандцами. И еще сложнее оказывается ситуация в Эльзасе – этот германский регион во Франции сросся с этой страной, стал осознавать себя частью французской нации, но при этом многие его жители помнят о своих алеманнско-германских корнях. В итоге их самосознание может быть не то что двойным, но даже тройным – они французы, при этом эльзасцы, при этом не забыли о кровных и культурных связях с немцами, в особенности с немцами-алеманнами.
Читать дальше: Евгений Саржин: Двойная идентичность белорусов

Leave a Reply